Дети! — Анжелина решительно кладет руку на перила лестницы, ведущей на второй этаж Шато Мираваль, французского особняка семьи Джоли — Питт. — Сколько еще вас ждать?

Самокат, спущенный кем-то с верхней площадки лестницы, с грохотом проскакав по деревянным ступеням, терпит крушение в коридоре. Годовалые двойняшки Нокс и Вивьен, ожидающие в коляске начала прогулки, вопросительно поднимают глазки на маму. К тому, что вокруг все время что-то падает и гремит, они привыкли. Но не понимают, почему так долго сидят пристегнутыми.

Анжелине не нужно даже смотреть наверх, чтобы увидеть «злоумышленника»: черноволосая голова пятилетнего Пакса, на секунду показавшись над перилами, мгновенно исчезает. Львиную долю подобных проделок совершает именно он. Имя Пакс в переводе с латыни означает «мир». Это имя для шустрого вьетнамского мальчика придумала мама Анжелины.

— Ваша бабушка умерла раньше, чем с ним познакомилась. Но если бы она успела, то наверняка назвала бы его как-нибудь иначе. Нашего мальчика можно назвать как угодно, только не мирным! — объясняет она близнецам, пока разоблаченный Пакс чинно спускается к маме с обычным для него выражением невинности и лукавства на лице.

Анжелина, минуту назад готовая отругать сынишку за небрежное отношение к вещам, глядя на него, в очередной раз не находит суровых слов и лишь укоризненно качает головой. «Пакс — единственный ребенок, который вошел в нашу семью уже в сознательном возрасте, — рассказывает актриса, когда ее спрашивают, пользуется ли кто-то из детей особыми привилегиями. — Ему было три с половиной года и, конечно, он адаптировался тяжелее остальных. Он не знал, что такое свобода самому решать, что и когда делать. В приюте все дети каждый день делали одно и то же в одно и то же время, носили одинаковую одежду, спали в одинаковых гамаках, ели одинаковую еду. Отправляя его со мной в Америку, воспитатели собрали ему рюкзачок и дали бумажку, на которой написали несколько английских фраз. Он ничего не понимал. Пришлось нанять переводчика, объяснявшего Паксу, что происходит. Когда мы приехали домой, я первым делом повела малыша принимать ванну. Для него это был совершенно новый опыт, он смеялся от восторга! Мне пришлось выкупать его пять раз: он все время сбрасывал новую одежду и бежал в ванную комнату. Ночью я взяла его с собой в постель. Я ожидала, что он будет плакать и кричать от страха, но он просто лежал и смотрел на меня. Я взяла его на руки, стала ходить по комнате, показывать вещи, называть их по-английски. На третью ночь он не захотел слезать с рук, держался за меня как приклеенный. Когда Пакс начал понимать, что теперь у него есть мама, тут же пришел страх ее потерять. У него начиналась истерика, если я уходила из дома больше чем на час или два. Прошло довольно много времени, прежде чем малыш поверил, что мы с Брэдом Питтом  его не бросим».

Вслед за Паксом на лестнице появляется его старший брат, восьмилетний камбоджиец Мэддокс. Он ведет за руку трехлетнюю сестренку Шило, родную дочь Анжелины и Брэда, поэтому спускаются вниз они очень осторожно. Шило одета так же, как мальчики, в широкие штаны, майку, куртку и кепку. Опознать в ней девочку весьма затруднительно.

— Мэд, я же просила тебя надеть на нее юбочку, — говорит Анжелина. — Она никогда не привыкнет к женской одежде, если не будет ее носить.

— А я не люблю юбочку, — вместо брата заявляет сама Шило.

Мэд бросает на маму беспомощный взгляд. Анжелина и раньше замечала, что мужчины ее семьи напрочь теряют волю, когда имеют дело с Шило или с Захарой, четырехлетней эфиопкой. «У нас с Брэдом разделение труда, — шутит она. — Он хорош, когда надо призвать к порядку мальчишек, но просить его приструнить девиц бессмысленно. Они получают от него все, что хотят. Со мной все наоборот. Я могу быть строгой с девочками, но многое прощаю парням».

Проблемы с Шило начались после того, как Брэд прочитал ей «Питера Пена». Девочка решила, что хочет быть мальчиком, которого зовут Питер. «Некоторое время это был просто кошмар, — вспоминает Анжелина. — Мы спрашивали ее: «Шай, хочешь сока?» — и не получали ответа, пока не обращались к ней по имени Питер. Нас здорово насторожило желание дочери отзываться на мужское имя, но мы не стали заострять внимание. Сейчас об этой блажи нам напоминают только ее вкусы в одежде».

— А где Захара? — спрашивает Анжелина, мысленно пообещав себе поговорить с Шай насчет ее гардероба.

— Она не хочет идти гулять, — пожимает плечами Мэддокс. — Закрылась в ванной и, по-моему, плачет.

— О Господи! Что на этот раз?

Анжелина давно замечала за Захарой склонность все чрезмерно драматизировать. Зи, как ее зовут дома, прирожденная актриса. Она обожает быть в центре внимания и знает, как этого добиться.

— Вот что, Мэд, — говорит Анжелина. — Бери коляску. Идите гулять, только недалеко, чтобы я видела вас из окна детской. Мы с Зи спустимся через минутку.

«Я не боюсь оставлять детей на Мэддокса, — говорит актриса о том, какую роль старший сын играет в семье. — Он неоспоримый лидер, очень умный, и в нем есть внутреннее спокойствие, которое позволяет принимать удивительно взвешенные для его возраста решения. Иногда мне кажется, что его авторитет у малышей куда больше нашего. Он старается во всем походить на отца. Брэд внушает детям чувство абсолютной безопасности, он никогда не отказывает им в помощи. Мэддокс тоже старается заботиться обо всех. Раньше, когда я часто носила его на руках, он все время спрашивал: «Мама, тебе не тяжело?» А я отвечала: «Ничего, сынок, придет день — и ты будешь носить меня». Сейчас я уже не ношу детей на руках так часто, как мне хотелось бы. После рождения двойняшек доктор велел мне беречь спину. Если мне хочется потискать кого-нибудь, я зову Брэда. Он поднимает и держит ребенка, а я тискаю».

 

Дом вдали от дома

Поднимаясь в детскую, Анжелина думает, насколько проще справляться с детьми, когда Брэд рядом. Но им обоим нужно работать, и единственная возможность — делать это по очереди. Конечно, финансы позволяют нанять с десяток нянек и отправиться на все четыре стороны. К тому же родители Брэда всегда готовы приехать и помочь. Но какой смысл иметь детей, если ты не имеешь возможности растить их и расти вместе с ними?

Теперь Брэд и Анжелина наконец-то нашли место, которое могут назвать домом. Шато Мираваль, роскошная усадьба на юге Франции стоимостью $70 млн, пока не принадлежит им юридически, но формально сделка уже состоялась. Осталось лишь выполнить условия французского законодательства, согласно которому иностранцы могут покупать недвижимость только после трех лет аренды. Анжелина с улыбкой вспоминает, как перед рождением двойняшек они с Брэдом летали на вертолете над Ривьерой, выбирая место, где им хотелось бы поселиться. Присмотрев подходящий особнячок, они садились прямо на газон и шли к хозяевам с вопросом, не продается ли их жилье. В Шато Мираваль оба влюбились с первого взгляда: живописное, окруженное лесом и виноградниками уединенное место с огромной приусадебной территорией, уютными домами — старинными снаружи и отвечающими всем современным требованиям комфорта внутри.

Решение сделать усадьбу основной резиденцией семьи созрело не сразу. Брэд и Анжелина планировали провести во Франции только девять месяцев после рождения Нокса и Вивьен, а потом осесть в Нью-Йорке, на Лонг-Айленде, отдать старших детей из-под опеки домашних учителей в настоящую школу и приезжать в Шато Мираваль только на каникулы. «Но когда подошло время переезжать в Америку, мы поняли, что нам грустно расставаться с Францией, — вспоминает Анжелина. — Мы жили здесь словно в сказке. Дети видели маму и папу за обеденным столом каждый день, мы все вместе с удовольствием учили французский язык. Моя мама была француженкой, и я чувствовала, что она гордилась бы нашими успехами. Наша семья окрепла. Я поощряла любопытство старших по отношению к младшим, приучила их помогать мне с бутылочками и подгузниками. Невозможно было без умиления смотреть, как Захара и Шило делили между собой младенцев и укачивали их, как маленькие мамочки. А главное, как справедливо заметил Брэд, ни один местный репортер завсе время даже не пытался ткнуть объектив в лицо ребенку. Внимание к нашей семье было, но люди вели себя максимально деликатно».

Переехать в Нью-Йорк все-таки пришлось — на то время, что  Анжелина снималась там в фильме «Солт». На сей раз они с Брэдом разделили не обязанности, а детей. Она брала с собой на съемочную площадку двойняшек: «Строго говоря, необходимости постоянно держать их при себе не было. Я перестала кормить Нокса и Вивьен грудью после трех месяцев. В книге одновременное кормление выглядело легко, но на деле страшно выматывало. Как шутил Брэд, в моем молочном баре было слишком многолюдно. Но оставлять близнецов на попечение временной помощницы, когда другие едут куда-то с папой, было бы несправедливо!»

Брэд на время стал домохозяйкой. Каждый день кормил Мэддокса, Пакса, Захару и Шило завтраками и отвозил в школу: Мэда — в старший класс, девочек и Пакса — в подготовительные. Обычно звездный отец из школы не уезжал, тихонечко сидел на задней парте у подготовишек и ждал окончания занятий. Иногда по просьбе учителей даже читал ученикам вслух или рассказывал истории. Уроки у младших кончались раньше, чем у Мэддокса, и оставшееся до его появления время Брэд с дочерьми и сыном проводил на школьном дворе, чем очень радовал мамочек других учеников. Дорога домой пролегала через супермаркет. «Ни я, ни Энжи не умеем готовить, — признавался Брэд. — Вершина моих кулинарных талантов — барбекю по воскресеньям, а нашу маму к плите вообще лучше не подпускать. Мы покупаем только те продукты, которые легко приготовить, и делать это приходится каждый день».

Американским репортерам не понадобилось много времени, чтобы узнать, в какой школе учатся дети Джоли — Питт. Ежедневно Брэд просто прорывался к машине, прикрывая детей от объективов. Он дотерпел до окончания учебного года, а в июле, посовещавшись с Анжелиной, вернулся во Францию — готовить Шато Мираваль к окончательному переезду всего семейства. «Пресса выселила нас из крупных городов, — говорит он. — Во Франции вокруг — природа и пространство, никто не вторгается в нашу личную жизнь без нашего разрешения». Брэд знает, о чем говорит. Летом он потратил $5 млн на систему безопасности, включающую в себя ограду с датчиками температуры, движения и круглосуточным видео¬наблюдением.

Что случилось с Захарой?

Анжелина никак не реагирует на страшный беспорядок в детской. Пока весь дом вверх дном, бесполезно заставлять детей убирать свои комнаты. Брэд заказал на полмиллиона долларов мебели ручной работы, половина еще не доехала, и семья продолжает жить фактически на чемоданах.

— Зи? — Анжелина легонько стучится в запертую дверь ванной. — Открой мне, пожалуйста.

Через несколько долгих секунд она слышит щелчок задвижки. Захара полуодета, шоколадное личико умыто слезами. В руках девочка держит гребень — судя по нему, девочка не столько причесывалась, сколько рвала на себе волосы. Прижав к себе дочку, Анжелина садится на край ванны и утыкается носом в кудрявую макушку Зи.

— Что с тобой?

— Почему я не похожа на тебя? — девочка обиженно шмыгает носом. — Я даже волосы причесать так, как у тебя, не могу! Я стараюсь, а они никак!

Анжелина качает головой. Именно этого она и боялась: «Пока в семье были только Мэд и Зи, вопрос, кто на кого похож, не стоял. Они смотрели друг на друга и принимали как данность то, что все люди разные. Я не хотела иметь своих детей, чтобы не создавать прецедента. Но Брэд убедил меня, что родной ребенок не станет угрозой благополучию приемных, и появилась Шило — девочка, похожая на маму с папой. Мэд принял ее спокойно, а у Зи появились вопросы. Когда мы решили усыновить еще одного ребенка, мы сразу выбирали между азиатом и африканцем, чтобы Мэд или Зи видели свое подобие. Остановились на азиате только потому, что Зи очень ревнива и мы не были уверены, что она готова принять чернокожего брата или сестру. С одной стороны, мы не прогадали, потому что Мэд и Пакс прекрасно поладили, а с другой — Захара осталась без пары. Мы с трудом подбираем для нее детские фильмы, где главные герои — чернокожие, потому что такие истории в Голливуде из-за расовых предрассудков не снимали до самого последнего времени. Однажды увидели в магазине африканскую Барби, но волосы у нее были прямые, и я не стала покупать».

— Мэддокс тоже не похож на нас с папой, — пробует Анжелина старый проверенный аргумент.

— Мэддокс похож на Пакса, а Пакс — на Мэддокса. А двойняшки — на Шай. И только я… — глаза Зи снова наполняются слезами.

— Не говори так, — мама прижимается щекой к упругой щечке дочери. — Ты необычная, и это, наоборот, хорошо.

Только удочерив Захару, Анжелина узнала, что родная мать девочки жива, и теперь часто и немного виновато думает об этом. Юная эфиопка Ментеваб Давит забеременела в результате изнасилования, родила тайно на полу сырой хижины, а потом, поняв, что не в силах позаботиться о ребенке, сбежала, чтобы не видеть, как ее дочь умирает от голода и болезней. Жизнь девочке спасла бабушка: женщина не могла заплатить за содержание внучки в детском доме и схитрила — отдала малышку на усыновление как круглую сироту, сообщив чиновникам, что отец Захары умер от СПИДа, а мать — от послеродового кровотечения. Сразу после прибытия в Америку девочка попала в больницу с обезвоживанием и истощением, но результаты анализов на ВИЧ, к безмерному счастью Анжелины и Брэда, оказались отрицательными. Нынешние проблемы Зи не идут ни в какое сравнение с тем, что ей уже довелось пережить, и с тем, что могло бы с ней случиться. Но Анжелина относится к маленькому несчастью дочери очень серьезно.

— Подумай, Зи. Если ты не хочешь оставаться такой необычной одна, мы с папой привезем тебе братика или сестричку из Африки. Там осталось еще много деток, которым нужны дом и семья.

Захара задумчиво кусает губы. Лицо девочки для Анжелины — открытая книга. Пока Зи — полновластная королева их шумного племени, воплощенная женственность в миниатюре, обладательница обширной связки разнообразных ключей к мужским сердцам. Шай с ее мальчишескими замашками не составляет ей конкуренции, а Вив еще слишком мала. Захаре хочется, чтобы так все и оставалось, но быть совсем не такой, как все, ей не нравится.

— Да, я хочу черного братика, — медленно кивает она, решив эту экзистенциальную проблему самым выгодным для себя образом. — Пусть будет.

— Договорились, — соглашается Анжелина. — Можешь рассказать об этом папе сама, когда он приедет. А теперь — одеваться и гулять. Бегом, Зи.

Мы — отсталые родители

Анжелина медленно катит коляску вдоль домов, составляющих архитектурный ансамбль Шато Мираваль. Справа от нее простирается безграничный газон, посреди которого возвышаются несколько разлапистых деревьев. По веткам, как маленькие обезьянки, лазают ее старшие дети. Анжелина, прищурившись, смотрит на них, прикидывая, не прекратить ли это безобразие, но решает не вмешиваться.

«Наша жизнь со стороны выглядит как хаос, но это не так, — говорит она. — Мы планируем. Мы не берем в семью нового ребенка, пока окончательно не приживется предыдущий. Мы находим индивидуальное время для каждого и время для всех вместе. Конечно, иногда я смотрю на все свое семейство и думаю: «Что же мы наделали?!» Но с другой стороны, не могу представить свою жизнь без кого-то из детей. Неправы и те люди, которые считают, что при нашем образе жизни дети вырастут испорченными. Разве возможность увидеть мир может испортить? Мы стараемся, чтобы приемные дети не забывали о своих корнях, знали свою культуру, язык. Когда мы приезжаем в Камбоджу, Мэддокс целыми днями гоняет в футбол с местными мальчишками и чувствует себя среди них своим. Наши дети не просят ничего особенного, потому что не смотрят телевизор. Они не видят рекламу новых игрушек и живут спокойно. На глупости мы стараемся тратить деньги по минимуму. Дети делают друг другу подарки своими руками — по опыту зная, сколько времени и сил уходит на производство игрушки или рисунка, они учатся ценить чужой труд и быть благодарными».

Мальчики спрыгивают с дерева и наперегонки бегут к маме по газону.

— Мам? — Мэддокс финиширует первым. — Мы тут поспорили…

— Да? — спрашивает Анжелина.

— Ты можешь пройтись колесом?

«Мальчики считают нас с отцом страшно отсталыми, — смеется Анжелина. — Они не подпускают меня к компьютеру, боясь, что я что-нибудь сломаю. С их точки зрения, я гожусь только на то, чтобы обнимать, когда им грустно. Я очень жду, когда мы с Брэдом сможем показать им какие-нибудь свои боевики, чтобы они поняли, какими крутыми мы иногда бываем. Пока мы не считаемся родителями, которыми можно гордиться. Дети, как мне кажется, даже иногда стесняются нашей старомодности или сентиментальности».

Анжелина смотрит на сыновей. После всех тренировок для «Лары Крофт…» ей это не составляет никакого труда. Почему бы и нет?

— Могу.

Одна из самых сексуальных и высокооплачиваемых актрис мира вешает на ручку коляски кашемировое пальто, собирает волосы в хвост и засучивает рукава свитера.

— Смотрите.

Коротко разбежавшись, Анжелина крутит колесо — одно, два, три подряд!

— Вау, мама! — восторженно кричит Мэддокс. Пакс хлопает в ладоши.

— Да. Я тоже кое-что умею. Некоторые люди даже утверждают, что я очень способная.

«Пока дети слишком маленькие, чтобы связать донимающих их репортеров с нашим статусом в Голливуде, — говорит Анжелина. — Я очень боюсь момента, когда Мэд или Пакс догадаются набрать в Интернете мое имя и увидят какой-нибудь порномонтаж или прочтут вранье о нас с Брэдом или о самих себе. Мне непросто будет объяснить им, насколько публичную жизнь мы ведем и почему так и должно быть. Но пока думать об этом рано».

— Папа! Папа приехал! — кричит откуда-то с дерева Захара.

От семи до четырнадцати

Когда Анжелина с коляской добирается до подъездной дорожки, дети уже висят на отце, не давая ему закрыть дверь машины. Оба родителя тянут шеи, чтобы поцеловаться поверх детских голов, потом Брэд наклоняется к коляске.

— Привет, моя маленькая леди. И мой маленький Путин.

— Пап? — Пакс просовывается под рукой отца. — Кто это — Путин?
— Бывший русский президент, — смеется Анжелина. — Ваш папа почему-то решил, что Нокс на него похож.

Актриса не раз рассказывала, что первое, что сказал ей Брэд после рождения двойняшек, было: «Девочка — вылитая ты, а мальчик — вылитый Путин».

— Ты к нам надолго? — Анжелина смотрит на мужа.

— Я переночую, — Брэд обнимает прильнувшую к нему жену за плечи.

Следующий год будет годом Брэда, у него в планах — четыре или пять фильмов. А ведь есть еще и архитектурные задумки. Например, выстроить плавучие дома в возрождающемся после урагана «Катрина» Новом Орлеане. Анжелина не разделяет страсти мужа к архитектуре и дизайну интерьеров. Она подозревает, что и часть сегодняшнего вечера Брэд посвятит общению с рабочими, занятыми перестройкой части Шато Мираваль. Но если Анжелина и научилась чему-то у своей предшественницы, бывшей жены Питта Дженнифер Энистон, так это никогда не вставать между ним и его хобби. В свое время Энистон здорово подпортила свои шансы на долгий и счастливый брак, сбежав из семейного особняка на Беверли-Хиллз от затеянного мужем ремонта. Впрочем, Анжелину устраивает художественный вкус мужа.

«В вопросах благоустройства я полностью полагаюсь на Брэда, — говорит она. — Он смотрит на жилое пространство совершенно другими глазами. Например, мне никогда не придет в голову определять, где будет стоять обеденный стол, учитывая, как и в какое время на него будет падать свет из окна. Со своей стороны, обустраиваясь в какой-то квартире, я вообще забыла купить стол, и мы пару недель ели, сидя на полу».

— Я уже начал присматривать тебе подарок к Рождеству, — говорит Брэд, пока они не спеша идут к дому. — Если у тебя есть какие-то пожелания, лучше говори сейчас.

— Только, пожалуйста, не спрашивай совета у Мэддокса, — смеется Анжелина. — У меня уже достаточно вещей с милитаристской символикой.

«Мэддокс очень любит все, что связано с оружием и войной, — говорит актриса. — Года два назад Брэд взял его с собой в ювелирный магазин заказывать мне подарок. В результате я получила маленький золотой автомат Калашникова на цепочке. Но и для меня выбирать что-то для Брэда — настоящая пытка. У него своеобразный вкус».

— Лучшим подарком для меня была твоя татуировка, — неожиданно говорит Анжелина мужу.
Татуировка Брэда — результат выходного дня во время Всемирного экономического форума в Давосе. Они валялись в гостиничной постели, и Анжелина от нечего делать ручкой нарисовала на спине Брэда абстрактную картинку. Вместо того чтобы смыть ее, Питт пошел в тату-салон и сделал рисунок перманентным.

— Хочешь на нее посмотреть? — прищурившись, спрашивает он. — Как думаешь, если мы поставим детям фильм и дадим им ведро попкорна, нам удастся на некоторое время остаться одним?

— Возможно, — она улыбается. — Но мы никогда не узнаем, если не попробуем.

«У нас не всегда хватает времени друг для друга, — признается актриса. — Мы разговариваем поверх колыбели и встречаемся наедине только ночью, когда все дети уложены и совершенно точно заснули. Мало кто из мужчин способен с этим смириться, но мне повезло найти вдумчивого, интеллигентного партнера, заинтересованного в том, что составляет смысл моей жизни. Я бываю порывистой, из-за эмоций не всегда думаю, что делаю или говорю. Брэд же тщательно вымеряет каждый свой шаг, поэтому все, что делает, он делает безупречно. И, к моей большой радости, считает, что желаннее всего я выгляжу в окружении детей, в домашней одежде, с книжкой на диване под торшером. Несмотря на то что мы не женаты и не имеем намерения жениться, он внес стабильность в мою жизнь. Мы связаны обязательствами по отношению к нашим детям, мне этого достаточно. И я уже не поправляю людей, которые называют Брэда моим мужем, а меня — его женой. А как еще нас называть? Партнерами — как-то некрасиво, родителями детей друг друга — длинно. Для меня главное, что брать детей в стабильную семью, которую мы создали, не страшно. Поэтому мы будем рожать и усыновлять еще. Сколько — посмотрим, пока количество варьируется от семи до четырнадцати. Пусть кто-то называет нас безумцами, но мы не можем жить иначе».

Екатерина ЖИВОВА, ООО «Теленеделя», Москва (специально для «ЗН»).

Фото : Polaris/Fotolink, Reuters, X17/All Over Press, National Photo Group/All Over Press, Wenn/All Over Press, Most Wanted Pictures/All Over Press, AP Photo, WireImage/Photas.

 

Твитнуть 0

 В Мой Мир